И замыслил я побег

Я — Генри Второй. И никуда от этого не деться.Потому что место Генри Первого уже занято.

   Всю жизнь я страдаю от проблем с самоидентификацией и отсутствием свободы выбора. Меня никто никогда не спрашивал, чего я хочу. Одна сплошная манипуляция и абьюз.

Мне всегда навязывали чужую судьбу, чужие желания. Всегда говорили:

— Ты должен. И точка. Так принято!

Мой брат — зануда и выскочка. Всегда первый. Всегда лучший. Всегда застёгнут на все метафорические пуговицы.

А я художник, понимаете???

Я бунтарь!!!

Я скрытый лидер.

Мне претят догмы, навязанные обществом.

Всегда начинать ход с правой ноги. Левая, мол, сама подстроится.

Кто сказал? В Библии такого не написано!

Мячик опять пинает он, а я так… массовка с пипидастрами.

Хрен вам, ребятушки.

Баста.

Моя творческая натура не может это больше терпеть. Я задолбался всю жизнь смотреть на физиономию Генри Первого.

Я хочупароваться с Матильдой. Первой или Второй — мне всё равно.

Хотя...

С Первой было бы совсем шарман.

Но Вторая такая хохотушка...

Они обе  розовые, в нежных цветочках и так мне идут...

Моим суровым околоспортивным белым полоскам так не хватает их девичьего романтизма. М-м-м...

А моё уставшее сердце давно требует романтики. И драмы. Драмы и романтики.

Я не могу всю жизнь прожить в этом чёрно-белом мире.

А ещё этот депрессивный вайб...

Все чулки в нашем курятнике как сговорились. Только и судачат, что мы стали банальными. Потеряли актуальность. Что от нас несёт нафталином.

И только мадам Анджела со стрелкой и кружевной резинкой пахнет эротикой и сексом.

А у меня кризис. Кризис среднего возраста или как там мать его звать…

У меня скоро пятка протрётся, а я так ни разу и не любил.

Меня не любили.

Не ходил по горячему песку Сахары.

Не читал Бродского.

Не сох рядом с любимой на батарее...

Я так бездарно просрал свою жизнь.

Я даже ни разу не терялся.

Что поделать — во мне течёт английская кровь. Породистость такая, что даже сбежать толком не судьба: потеряться — это тоже привилегия, а мне и её не досталось.

А вот вам — китайские колготки в сорок ден.

И вот что я вам скажу, дорогие мои: уйду я от вас.

Пусть стану бездомным. Пусть!!!

Но я буду свободным.

И вот тогда этот выскочка Генри Первый ещё вспомнит обо мне.

А Матильды поймут, какого мужика просрали.

Но будет поздно.

Слишком поздно.

Вы все поплачете обо мне.

Но я в ваш клоповник больше не вернусь.

Генри Второму долго не спалось.

Он лежал и думал о свободе. О любви. О Матильдах.

Под утро наконец задремал.

И приснилось ему, что он сбежал.

Свободный.

Гордый.

Независимый.

Ветер носил его по пустым улицам. Дождь полоскал в ледяных лужах. Голуби смотрели на него с презрением. А дворник смел его на совок и выкинул в мусорку.

Проснулся Генри в холодном поту.

Перекрестил пятку.

И тихо пробормотал:

— Придёт же в голову такая хрень...

и прижался плотнее к лежавшему рядом черно-белому брату.